Про неудавшихся литературных рабов В. Катаева или как получились “12 стульев”

Евгений Петров (слева, наст. фамилия – Катаев) и Илья Ильф

… Я встаю и, отстраняя микрофон, который всегда меня раздражает, начинаю свой рассказ с описания авторов “Двенадцати стульев” – сначала я говорю о друге, а потом о брате:

— Мой брат, месье и медам, был на шесть лет моложе меня, и я хорошо помню, как мама купала его в корыте, пахнущем распаренным липовым деревом, мылом и отрубями. У него были закисшие китайские глазки, и он издавал ротиком жалобные звуки — кувакал, — вследствие чего и получил название наш кувака. Затем я говорю студентам о нашей семье, о рано умершей матери и об отце, окончившем с серебряной медалью Новороссийский университет, ученике прославленного византииста, профессора, академика Кондакова; говорю о нашей семейной приверженности к великой русской литературе и папиному книжному шкафу, где как величайшие ценности хранились двенадцатитомная “История государства Российского” Карамзина, полное собрание сочинений Пушкина, Гоголя, Чехова, Лермонтова, Некрасова, Тургенева, Лескова, Гончарова и так далее. Я рассказываю, как у нас в семье ценился юмор и как мой братец, еще будучи гимназистом приготовительного класса, сочинял смешные рассказы – вполне детские, но уже обещавшие большой литературный талант. Все это я говорю для того, чтобы подвести аудиторию к пониманию источников юмора, которым пронизаны “Двенадцать стульев”.

Петр Катаев с сыновьями Валентином и Евгением. 1910 год

<…>
Брат приехал ко мне в Мыльников переулок с юга, вызванный моими отчаянными письмами. Будучи еще почти совсем мальчишкой, он служил в уездном уголовном розыске, в отделе по борьбе с бандитизмом, свирепствовавшим на юге. А что ему еще оставалось? Отец умер. Я уехал в Москву. Он остался один, не успев даже окончить гимназию. Песчинка в вихре революции. Где-то в степях Новороссии он гонялся на обывательских лошадях за бандитами – остатками разгромленной петлюровщины и махновщины, особенно свирепствовавшими в районе еще не вполне ликвидированных немецких колоний. Я понимал, что в любую минуту он может погибнуть от пули из бандитского обреза. Мои отчаянные письма в конце концов его убедили. Он появился уже не мальчиком, но еще и не вполне созревшим молодым человеком, жгучим брюнетом, юношей, вытянувшимся, обветренным, с почерневшим от новороссийского загара, худым, несколько монгольским лицом, в длинной, до пят, крестьянской свитке, крытой поверх черного бараньего меха синим грубым сукном, в юфтевых сапогах и кепке агента уголовного розыска. Он поселился у меня. Его все время мучило, что он живет, ничем не занимаясь, на моих хлебах. Он решил поступить на службу. Но куда? В стране все еще была безработица. У него имелись отличные рекомендации уездного уголовного розыска, и он пошел с ними в московский уголовный розыск, где ему предложили место, как вы думаете, где? – ни более ни менее как в Бутырской тюрьме надзирателем в больничном отделении. Он сообщил мне об этом не без некоторой гордости, прибавив, что теперь больше не будет мне в тягость. Я ужаснулся. …мой родной брат, мальчик из интеллигентной семьи, сын преподавателя, серебряного медалиста Новороссийского университета, внук генерал-майора и вятского соборного протоиерея, правнук героя Отечественной войны двенадцатого года, служившего в войсках Кутузова, Багратиона, Ланжерона, атамана Платова, получившего четырнадцать ранений при взятии Дрездена и Гамбурга, – этот юноша, почти еще мальчик, должен будет за двадцать рублей в месяц служить в Бутырках, открывая ключами больничные камеры, и носить на груди металлическую бляху с номером! Несмотря на все мои уговоры, брат не соглашался отказаться от своего намерения и аккуратно стал ездить на трамвае в Бутырки, до которых было настолько далеко от Мыльникова переулка, что приходилось два раза пересаживаться и еще одну остановку проезжать на дряхлом автобусе: получалось, что на один только проезд уходит почти все его жалованье. Я настаивал, чтобы он бросил свою глупую затею. Он уперся. Тогда я решил сделать из него профессионального журналиста и посоветовал что-нибудь написать на пробу. Он уперся еще больше.
Я настаивал, чтобы он бросил свою глупую затею. Он уперся. Тогда я решил сделать из него профессионального журналиста и посоветовал что-нибудь написать на пробу. Он уперся еще больше.
— Но почему же? — спрашивал я с раздражением.
— Потому что я не умею, — почти со злобой отвечал он.
— Но послушай, неужели тебе не ясно, что каждый более или менее интеллигентный, грамотный человек может что-нибудь написать?
— Что именно?
— Бог мой, что-нибудь.
— Конкретно?
— Мало ли… Не все ли равно… Ты столько рассказывал забавных случаев из своей уголовной практики. Ну возьми какой-нибудь сюжетец.
— Например?
— Ну, например, как вы там где-то в уезде накрыли какого-то типа по фамилии Гусь, воровавшего казенные доски.
— Я не умею, — заскрипел зубами брат, и его шоколадного цвета глаза китайского разреза свирепо сверкнули.
Тогда я решил употребить самое грубое средство.
— Ты что же это? Рассчитываешь сидеть у меня на шее со своим нищенским жалованьем?
Мой брат побледнел от оскорбления, потом покраснел, но сдержался и, еще сильнее стиснув зубы, процедил, с ненавистью глядя на меня:
— Хорошо. Я напишу. Говори, что писать.
— Напиши про Гуся и доски.
— Сколько страниц? — спросил он бесстрастно.
— Шесть, — сказал я, подумав.
Он сел за мой письменный столик между двух окон, придвинул к себе бумагу, окунул перо в чернильницу и стал писать — не быстро, но и не медленно, как автомат, ни на минуту не отрываясь от писания, с яростно-неподвижным лицом, на котором я без труда прочел покорность и отвращение.
Примерно через час, не сделав ни одной помарки и ни разу не передохнув, он исписал от начала до конца ровно шесть страниц и, не глядя на меня, подал свою рукопись через плечо.
— Подавись! — тихо сказал он.
У него оказался четкий, красивый, мелкий почерк, унаследованный от папы. Я пробежал написанные им шесть страниц и с удивлением понял, что он совсем недурно владеет пером. Получился отличный очерк, полный юмора и наблюдательности. Я тотчас отвез его на трамвае А в редакцию “Накануне”, дал секретарю, причем сказал:
— Если это вам даже не понравится, то все равно это надо напечатать. Вы понимаете — надо! От этого зависит судьба человека.
Рукопись полетела на «юнкерсе» в Берлин, где печаталось «Накануне», и вернулась обратно уже в виде фельетона, напечатанного в литературном приложении под псевдонимом, который я ему дал.
— Заплатите как можно больше, — сказал я представителю московского отделения «Накануне».
После этого я отнес номер газеты с фельетоном под названием «Гусь и доски» (а может быть, «Доски и Гусь») на Мыльников и вручил ее брату, который был не столько польщен, сколько удивлен.
— Поезжай за гонораром, — сухо приказал я.
Он поехал и привез домой три отличных, свободно конвертируемых червонца, то есть тридцать рублей, — валюту того времени.
— Ну, — сказал я, — так что же выгоднее: служить в Бутырках или писать фельетоны? За один час сравнительно легкой и чистой работы ты получил больше, чем за месяц бездарных поездок в Бутырки. Брат оказался мальчиком сообразительным и старательным, так что месяца через два, облазив редакции всех юмористических журналов Москвы, веселый, общительный и обаятельный, он стал очень прилично зарабатывать, не отказываясь ни от каких жанров: писал фельетоны в прозе и, к моему удивлению, даже в стихах, давал темы для карикатур, делал под ними подписи, подружился со всеми юмористами столицы, наведывался в “Гудок”, сдал казенный наган в Московское управление уголовного розыска, отлично оделся, немного пополнел, брился и стригся в парикмахерской с одеколоном, завел несколько приятных знакомств, нашел себе отдельную комнату, и однажды рано утром я встретил его на Большой Дмитровке:

…он, видимо, возвращался после ночных похождений. Тогда еще не вывелись извозчики, и он ехал в открытом экипаже на дутиках – то есть на дутых резиновых шинах, – модно одетый молодой человек, жгучий брюнет с косым пробором, со следами бессонной ночи на красивом добродушном лице, со скользящей мечтательной улыбкой и слипающимися счастливыми глазами.
Кажется, он спросонья мурлыкал про себя что-то из своих любимых опер, а к пуговице его пиджака был привязан на длинной нитке красный воздушный шарик, сопровождавший его как ангел-хранитель и ярко блестевший на утреннем московском солнышке.
Меня он не заметил. Проплыл мимо, мягко подпрыгивая на дутиках, и я как старший брат, с одной стороны, был доволен, что из него, как говорится, “вышел человек”, а с другой стороны, чувствовал некоторое неодобрение по поводу его образа жизни, хотя сам вел себя в таком же духе, если не хуже.
<…>
Прочитав где-то сплетню, что автор “Трех мушкетеров” писал свои многочисленные романы не один, а нанимал нескольких талантливых литературных подельщиков, воплощавших его замыслы на бумаге, я решил однажды тоже сделаться чем-то вроде Дюма-пера и командовать кучкой литературных наемников. Благо в это время мое воображение кипело и я решительно не знал, куда девать сюжеты, ежеминутно приходившие мне в голову. Среди них появился сюжет о бриллиантах, спрятанных во время революции в одном из двенадцати стульев гостиного гарнитура. Сюжет не бог весть какой, так как в литературе уже имелось “Шесть Наполеонов” Конан-Дойля, а также уморительно смешная повесть молодого, рано умершего советского писателя-петроградца Льва Лунца, написавшего о том, как некое буржуазное семейство бежит от советской власти за границу, спрятав свои бриллианты в платяную щетку.
Маленький, худенький, с прелестным личиком обреченного на раннюю смерть, Лев Лунц, приведенный Кавериным в Мыльников переулок, с такой серьезностью читал свою повесть, что мы буквально катались по полу от смеха.
Ну и еще кое-что в этом роде я слышал в ту пору.
Тогда я носился со своей теорией движущегося героя, без которого не может обойтись ни один увлекательный роман: он дает возможность переноситься в пространстве и включать в себя множество происшествий, что так любят читатели. Теперь-то я знаю, что теория моя ошибочна. Сейчас у меня совсем противоположное мнение: в хорошем романе (хотя я и не признаю деление прозы на жанры) герой должен быть неподвижен, а обращаться вокруг него должен весь физический мир, что и составит если не галактику, то, во всяком случае, солнечную систему художественного произведения.
Ну а тогда, увлекаясь гоголевским Чичиковым, я считал, что сила “Мертвых душ” заключается в том, что Гоголю удалось найти движущегося героя. В силу своей страсти к обогащению Чичиков принужден все время быть в движении – покупать у разных людей мертвые души. Именно это позволило автору создать целую галерею человеческих типов и характеров, что составляет содержание его разоблачительной поэмы.
Поиски бриллиантов, спрятанных в одном из двенадцати стульев, разбросанных революцией по стране, давало, по моим соображениям, возможность нарисовать сатирическую галерею современных типов времен нэпа. Все это я изложил моему другу и моему брату, которых решил превратить по примеру Дюма-пера в своих литературных негров: я предлагаю тему, пружину, они эту тему разрабатывают, облекают в плоть и кровь сатирического романа. Я прохожусь по их писанию рукой мастера. И получается забавный плутовской роман, в отличие от Дюма-пера выходящий под нашими тремя именами. А гонорар делится поровну.
Почему я выбрал своими неграми именно их – моего друга и моего брата? На это трудно ответить. Тут, вероятно, сыграла известную роль моя интуиция, собачий нюх на таланты, даже еще не проявившиеся в полную силу. Я представил себе их обоих – таких разных и таких ярких – и понял, что они созданы для того, чтобы дополнять друг друга. Мое воображение нарисовало некоего двуединого гения, вполне подходящего для роли моего негра. До этого дня они оба были, в общем, мало знакомы друг с другом. Они вращались в разных литературных сферах. Я предложил им соединиться. Они не без любопытства осмотрели друг друга с ног до головы. Между ними проскочила, как говорится в старых романах, электрическая искра. Они приветливо улыбнулись друг другу и согласились на мое предложение. Возможно, их прельстила возможность крупно заработать; чем черт не шутит! Не знаю. Но они согласились. Я же уехал на Зеленый мыс под Батумом сочинять водевиль для Художественного театра, оставив моим крепостным довольно подробный план будущего романа. Несколько раз они присылали отчаянные телеграммы, прося указаний по разным вопросам, возникающим во время сочинения романа. Сначала я отвечал им коротко:
“Думайте сами”.
А потом и совсем перестал отвечать, погруженный в райскую жизнь в субтропиках, среди бамбуков, бананов, мандаринов, висящих на деревьях как маленькие зеленожелтые фонарики, деля время между купаньем, дольче фар ньенте и писанием “Квадратуры крута”.
<…>
Брат и друг обиделись на мое молчание и перестали тревожить меня телеграммами с мольбами о помощи.
<…>

Илья Ильф (слева) и Евгений Петров

Едва я появился в холодной, дождливой Москве, как передо мною предстали мои соавторы. С достоинством, несколько даже суховато они сообщили мне, что уже написали более шести печатных листов. Один из них вынул из папки аккуратную рукопись, а другой стал читать ее вслух. Уже через десять минут мне стало ясно, что мои рабы выполнили все заданные им бесхитростные сюжетные ходы и отлично изобразили подсказанный мною портрет Воробьянинова, но, кроме того, ввели совершенно новый, ими изобретенный великолепный персонаж – Остапа Бендера, имя которого ныне стало нарицательным, как, например, Ноздрев. Теперь именно Остап Бендер, как они его назвали – великий комбинатор, стал главным действующим лицом романа, самой сильной его пружиной. Я получил громадное удовольствие и сказал им приблизительно следующее:
— Вот что, братцы. Отныне вы оба единственный автор будущего романа. Я устраняюсь. Ваш Остап Бендер меня доконал.
— Позвольте, Дюма-пер, мы очень надеялись, что вы пройдетесь по нашей жалкой прозе рукой мастера, сказал мой друг с тем свойственным ему выражением странного, вогнутого лица, когда трудно понять, серьезно ли он говорит или издевается.
– Я больше не считаю себя вашим мэтром. Ученики побили учителя, как русские шведов под Полтавой. Заканчивайте роман сами, и да благословит вас бог. Завтра же я еду в издательство и перепишу договор с нас троих на вас двоих. Соавторы переглянулись. Я понял, что именно этого они от меня и ожидали.
— Однако не очень радуйтесь, — сказал я, — все-таки сюжет и план мои, так что вам придется за них заплатить. Я не собираюсь отдавать даром плоды своих усилий и размышлений…
— В часы одинокие ночи, — дополнил мою мысль братец не без ехидства, и оба соавтора улыбнулись одинаковой улыбкой, из чего я сделал заключение, что за время совместной работы они настолько сблизились, что уже стали как бы одним человеком, вернее одним писателем.
Значит, мой выбор оказался совершенно точен.
— Чего же вы от нас требуете? — спросил мой друг.
— Я требую от вас следующего: пункт “а” – вы обязуетесь посвятить роман мне и вышеупомянутое посвящение должно печататься решительно во всех изданиях как на русском, так и на иностранных языках, сколько бы их ни было.
— Ну, это пожалуйста! — с облегчением воскликнули соавторы. —Тем более что мы не вполне уверены, будет ли даже одно издание – русское.
— Молодые люди, — сказал я строго, подражая дидактической манере синеглазого, напрасно вы так легко согласились на мое первое требование. Знаете ли вы, что вашему пока еще не дописанному роману предстоит не только долгая жизнь, но также и мировая слава? Соавторы скромно потупили глаза, однако мне не поверили. Они еще тогда не подозревали, что я обладаю пророческим даром.
— Ну хорошо, допустим, — сказал друг, — с пунктом “а” покончено. А пункт “б”?
— Пункт “б” обойдется вам не так дешево. При получении первого гонорара за книгу вы обязуетесь купить и преподнести мне золотой портсигар. Соавторы вздрогнули.
— Нам надо посоветоваться, — сказал рассудительный друг. Они отошли к окну, выходящему на извозчичий двор, и некоторое время шептались, после чего вернулись ко мне и, несколько побледнев, сказали:
— Мы согласны.
— Смотрите же, братцы, не надуйте.
— Вы, кажется, сомневаетесь в нашей порядочности? — голосом дуэлянта произнес друг, для которого вопросы чести всегда и во всем стояли на первом месте. Я поклялся, что не сомневаюсь, на чем наша беседа и закончилась.
Долго ли, коротко ли, но после разных цензурных осложнений роман наконец был напечатан в журнале и потом вышел отдельной книгой, и на титульном листе я не без тайного тщеславия прочел напечатанное мне посвящение.
Пункт “а” был свято выполнен.
— Ну а пункт “б”? — спросило меня несколько голосов в одном из английских университетов.
— Леди и гамильтоны, — торжественно сказал я словами известного нашего вратаря, который, будучи на приеме в Англии, обратился к собравшимся со спичем и вместо традиционного “леди и джентльмены” начал его восклицанием “леди и гамильтоны”, будучи введен в заблуждение нашумевшей кинокартиной “Леди Гамильтон”.
…— Ну а что касается пункта “б”, то с его выполнением мне пришлось немного подождать. Однако я и виду не подавал, что жду. Молчал я. Молчали и соавторы. Но вот в один прекрасный день мое ожидание было вознаграждено. Раздался телефонный звонок, и я услышал голос одного из соавторов:
—  Старик Саббакин, нам необходимо с вами повидаться. Когда вы можете нас принять?
— Да валяйте хоть сейчас! — воскликнул я, желая несколько разрядить официальный тон, впрочем смягченный обращением ко мне “старик Саббакин”. (“Старик Саббакин” был одним из моих псевдонимов в юмористических журналах.) Соавторы появились хорошо одетые, подтянутые, строгие.
— Мы хотим выполнить свое обязательство перед вами по пункту “б”. С этими словами один из соавторов протянул мне небольшой, но тяжелый пакетик, перевязанный розовой ленточкой. Я развернул папиросную бумагу, и в глаза мне блеснуло золото. Это был небольшой портсигар с бирюзовой кнопочкой в замке, но не мужской, а дамский, то есть раза в два меньше.
Эти жмоты поскупились на мужской.
— Мы не договаривались о Том, какой должен быть портсигар — мужской или дамский, — заметил мой друг, для того чтобы сразу же пресечь всяческие словопрения. Мой же братишка на правах близкого родственника не без юмора процитировал из чеховской “Жалобной книги”:
— Лопай, что дают.
На чем наши деловые отношения закончились, и мы отправились обмыть дамский портсигарчик в “Метрополь”.

Илья Ильф и “12 стульев”

Роман “Двенадцать стульев”, надеюсь, все из вас читали, и я не буду, леди и гамильтоны, его подробно разбирать. Замечу лишь, что все без исключения его персонажи написаны с натуры, со знакомых и друзей, а один даже с меня самого, где я фигурирую под именем инженера, который говорит своей супруге: “Мусик, дай мне гусик” – или что-то подобное. Что касается центральной фигуры романа Остапа Бендера, то он написан с одного из наших одесских друзей. В жизни он носил, конечно, другую фамилию, а имя Остап сохранено как весьма редкое.
Прототипом Остапа Бендера был старший брат одного замечательного молодого поэта, друга птицелова, эскесса и всей поэтической элиты. Он был первым футуристом, с которым я познакомился и подружился.
<…>
Брат футуриста был Остап, внешность которого соавторы сохранили в своем романе почти в полной неприкосновенности: атлетическое сложение и романтический, чисто черноморский характер. Он не имел никакого отношения к литературе и служил в уголовном розыске по борьбе с бандитизмом, принявшим угрожающие размеры. Он был блестящим оперативным работником. Бандиты поклялись его убить. Но по ошибке, введенные в заблуждение фамилией, выстрелили в печень футуристу, который только что женился и как раз в это время покупал в мебельном магазине двуспальный полосатый матрац.
<…>
Он (Остап – прим. trampie.net) узнал, где скрываются убийцы, и один, в своем широком пиджаке, матросской тельняшке и капитанке на голове, страшный и могучий, вошел в подвал, где скрывались бандиты, в так называемую хавиру, и, войдя, положил на стол свое служебное оружие – пистолет-маузер с деревянной ручкой.
Это был знак того, что он хочет говорить, а не стрелять. Бандиты ответили вежливостью на вежливость и, в свою очередь, положили на стол револьверы, обрезы и финки.
— Кто из вас, подлецов, убил моего брата? — спросил он. — Я его пришил по ошибке вместо вас, я здесь новый, и меня спутала фамилия, ответил один из бандитов. Легенда гласит, что Остап, никогда в жизни не проливший ни одной слезы, вынул из наружного бокового кармана декоративный платочек и вытер глаза.
— Лучше бы ты, подонок, прострелил мне печень. Ты знаешь, кого ты убил?
— Тогда не знал. А теперь уже имею сведения: известного поэта, друга птицелова. И я прошу меня извинить. А если не можете простить, то бери свою пушку, вот тебе моя грудь – и будем квиты.
Всю ночь Остап провел в хавире в гостях у бандитов. При свете огарков они пили чистый ректификат, не разбавляя его водой, читали стихи убитого поэта, его друга птицелова и других поэтов, плакали и со скрежетом зубов целовались взасос. Это были поминки, короткое перемирие, закончившееся с первыми лучами солнца, вышедшего из моря. Остап спрятал под пиджак свой маузер и беспрепятственно выбрался из подвала, с тем чтобы снова начать борьбу не на жизнь, а на смерть с бандитами.
Он продолжал появляться на наших поэтических вечерах, всегда в своей компании, ироничный, громадный, широкоплечий, иногда отпуская с места юмористические замечания на том новороссийско-черноморском диалекте, которым прославился наш город, хотя этот диалект свойствен и Севастополю, и Балаклаве, и Новороссийску и в особенности Ростову-на-Дону – вечному сопернику Одессы. Остапа тянуло к поэтам, хотя он за всю свою жизнь не написал ни одной стихотворной строчки. Но в душе он, конечно, был поэт, самый своеобразный из всех нас.
Вот таков был прототип Остапа Бендера.

Валентин Катаев. Алмазный мой венец

(Отрывок про Евгения Петрова и «12 стульев»)

Как читают книги

Как известно, человек, читающий книгу, уносится мыслью в иные края и переживает судьбы иных людей, ну, например, судьбу Горнозаводчика или Человека, который смеется; в ре­зультате он стремится избавиться от собственной телесности, которая приковывает его физически к его месту работы и его личной судьбе.

Это означает, что человек, который читает, усаживается или укладывается как можно удобней, чтобы его телесность ему не мешала и не отвлекала его. Потому случается, что внима­тельный читатель кладет ноги на стол, или подпирает подбо­родок ладонью, или позволяет себе неосознанно еще какое-ни­будь недозволенно-комфортабельное положение; короче гово­ря, он укладывает свое грешное и обременительное тело так, чтобы оно оставило его в покое и не заявляло о своих правах. Потому-то большинство людей и читает, например, в постели. И это- не потому, что чтение — любимое занятие лежебок, а потому, что положение лежа — излюбленная поза читателя. Читатель в трамвае висит, держась за поручень, как спелая и сочная груша. Читатель в поезде проявляет тенденцию класть ноги на противоположное сиденье или на колени своим спут­никам. У некоторых людей диван, кушетка, софа или шезлонг вызывают любовные ассоциации; во мне же эти предметы бла­госостояния рождают ассоциации читательские. Нация, по­требляющая максимум чтива,— англичане; поэтому они созда­ли самые удобные кресла на земле. Английское производство романов находится в прямом отношении с промышленностью, производящей мягкую мебель. Я еще не встречал человека, ко­торый читал бы, держа в руке гантель или прыгая на одной ножке. Лишь при исключительно неблагоприятных условиях люди читают стоя. Человек в процессе чтения потребляет уйму равновесия и стабильности, поэтому его центр тяжести должен иметь весьма солидную точку опоры.

Конечно, есть разные взгляды на удобство. Мальчишкой я обожал читать, лежа на животе под кроватью, когда дело ка­салось трудной и запретной литературы; а книжки приключен­ческие и про путешествия я лучше всего воспринимал, качаясь на суку прекрасного ясеня, с кроной, подобной джунглям. «Хижину дяди Тома» я читал под стропилами чердака, а «Трех мушкетеров» — верхом на заборе. Самое сильное читательское переживание связано у меня с сидением, согнувшись в три погибели, на верхней перекладине стремянки, но что это была за книга, уже не припомню. Сегодня я бы вряд ли отважился на такие вольные упражнения; да и круг чтения у меня с тех пор несколько усложнился, и я уж не знаю, в какой позе сле­довало бы мне читать, ну, скажем, «Историю жирондистов» Ламартина или сочинения Фрейда,

Человек, который читает, ищет уединения; прежде всего, наверное, потому, что в эту минуту он безоружен перед лицом любого из своих ближних, а во-вторых, потому, что чтение есть действие в высшей мере антиобщественное. Если кто-ни­будь рядом с вами погрузился в чтение книжки, то считайте, что его нет подле вас — он где-то в другом месте; он никак не связан с вами — он общается с другими людьми. Читающий че­ловек всегда как-то раздражает того, кто в данный момент не читает; тот, который читает, усмехается или хмурит брови, а вы не знаете почему; он так страшно чужд вам, что вы уже начинаете размышлять на тему, что бы такое сделать ему нехорошее за его оскорбительную недружелюбность. А посему ты, желающий предаться чтению, останься в строгом одиноче­стве; так будет безопаснее. Именно в силу этого люди с силь­но развитым семейным инстинктом любят читать вслух: они смутно ощущают, что, читая про себя и только для себя, они выпали бы из круга семьи.

При всем уважении к литературе следует признать: книга, которую мы только что дочитали, вызывает в нас легкое чув­ство отвращения — как тарелка, с которой мы кончили есть. Мы убираем ее, чтобы она не мозолила нам глаза. Лишь очень безалаберные люди, вроде меня, бросают прочитанные книги там, где их захлопнули. Но ничем мы не дорожим меньше, чем прочитанными газетами. Нет страшнее оскорбления, чем ска­зать кому-нибудь, что он для нас все равно что прочитанная газета.

Исправный читатель разрезает книгу не спеша, ибо при этом он наслаждается; там прочтет два словечка, тут целую фразу и глотает слюнки, как гурман, предварительно оцени­вающий блюдо, которое ему подают. Когда же он разрезал книгу до конца, он совершает обряд усаживания; он распола­гается поудобней, вертится во все стороны, пробует положить голову так, а ноги эдак, пока, наконец, не обнаружит… да, вот так хорошо… Просто невероятно, до чего же некоторые люди перекручены, когда читают книжки.

Карел Чапек, 1925 год


Судьба нации

В Северной Корее принято употреблять определённые титулы перед именем руководителя страны. Они специально разрабатываются в ЦК Трудовой Партии Кореи, а их упоминание варьируется в зависимости от политической ситуации. Всё четко, никакой самодеятельности. Далее, имя вождя при этом выделяется особым шрифтом — более крупным или жирным.

Такая ситуация была и в годы правления Ким Ир Сена, отца Ким Чен Ира, возглавлявшего КНДР в 1948—1994 годах и продолжается сейчас, когда правит уже сын Ким Чен Ира — Ким Чен Ын. Даже мать Ким Чен Ира и жена Ким Ир Сена представляется как «героиня антияпонской войны, выдающаяся политическая деятельница, как великий пример преданности вождю и великая мать революции».

Ким Чен Ир

Официальный портрет Ким Чен Ира (1941 – 2011)

Согласно советским и китайским документам, Ким Чен Ир родился 16 февраля 1941 года в СССР в селе Вятское, в Хабаровском крае, и при рождении был назван Юрием Ирсеновичем Кимом. Детство провёл в селе Вятское. Как-то слишком прозаично.

Северокорейская пропаганда утверждает, что Ким Чен Ир родился в 1942 году в бревенчатой хижине в тайном партизанском лагере на самой высокой и почитаемой горе Северной Кореи — Пэктусан, и в этот момент на небе появились двойная радуга и яркая звезда. Это уже интереснее, к такому человеку уже можно и титулы красивые “прикручивать”. Вот мои любимые:

Центр партии – первый титул.

Любимый Руководитель, который полностью олицетворяет прекрасный облик, которым должен обладать лидер – для торжественных случаев.

Солнце коммунистического будущего.

Направляющий солнечный луч.

Железный всепобеждающий Полководец.

Мировой Вождь XXI века – после 2000 г. задача по придумыванию титулов облегчилась, и посыпались “великие” , “яркие” и прочие “солнце” к которым достаточно добавить “XXI века”.

Удивительный политик – не поспоришь.

Прославленный Полководец, сошедший с небес.

Неуязвимый всепобеждающий Полководец.

Любимый уважаемый отец.

Великий человек, склонный к практическим делам.

Высшее олицетворение революционной товарищеской дружбы.

Там еще много.

Сын умершего Ким Чен Ира пока что отстает по количеству титулов, конечно это временно, еще ж вся жизнь впереди! Но среди прочих один особенно красивый уже есть:

«Гений среди гениев» в военной стратегии.

Вот так вот надо прививать людям чувство прекрасного, при чем сразу всем 25 млн.

Кукурузные штуки

Начнем мы с того, что я спрошу чем вы завтракали с самого бодрого утра, потому что если это кукурузные хлопья, то трампаить будем именно о них.

kalloggs - мировой лидер по производству кукурузных хлопьев

kalloggs – мировой лидер по производству кукурузных хлопьев

По легенде владельцы санатория «Батл-Крик» в штате Мичиган, доктор Келлог и его брат Вилл Кит Келлог, готовили какое-то блюдо из кукурузной муки, но им срочно понадобилось отлучиться по неотложным делам пансиона. Когда же они вернулись, то обнаружили, что кукурузная мука, находившаяся на строгом учёте, чуть-чуть испортилась. Но они всё равно решили приготовить из муки тесто, однако тесто свернулось, и получились хлопья и комки. Братья от отчаяния пожарили эти хлопья, и оказалось, что некоторые из них стали воздушными, а некоторые приобрели приятную хрустящую консистенцию. По-моему нелепо звучит, но все же если у вас осталось что-то неприготовленным, попробуйте его пожарить, может и вы изобретете товар и он, как и хлопья проживут более столетия.

давние  kalloggs

давние kalloggs

 

Келлог Джон

Келлог Джон

Но постойте, есть еще одна история о хлопьях. Давайте лучше узнаем доктора Джона Харви Келлога. Этот брат изобретатель кукурузных хлопьев был убежденным вегетарианцем, а также адвентистом седьмого дня (*смертные грехи на то и смертные, чтобы их не совершать), а впоследствии принял позиции пантеизма (*Все Бог, Бог Все! ). Кроме ярких вероломных стремлений, и мы еще вернемся к ним, он был хорошим  американским врачом, который впервые открыл комплексный санаторий с применением диет, клизм и физических упражнений для полного выздоровления пациентов.

Кроме того, Келлог не имел своих детей, однако вырастил со своей супругой больше 40, только 7 из которых были законно усыновленными.

Что же насчет веры и хлопьев, да вобще, что за трампаевщина? – как приверженец  всех 10 заповедей, в  том числе и запрета сексуальных утех, в быту существует миф, что «доктор хлопья» изобрел всемирно известный продукт дабы снизить сексуальное желание у мужчин! Экспериментируя с составом, основной задачей хлопьев было заставить мужчин забыть о мастурбации.  Так что вы там ели с утра сегодня?

Но не стоит переживать,  как показала практика доктор антисекс потерпел поражение в бою с природой бизнеса, добавив сахар и молоко (без которых хлопья так себе стряпня).  Деньги решают, так что ешьте на здоровье!

*кстати это примечание автора, ждем ваших примечаний.

Лиллиан Бассман и Поль Химмель

Обещанное продолжение статьи про жизнь Лиллиан Бассман, но в этот раз больше про личную жизнь, а значит про Поля Химмеля.

Lillian Bassman and Paul Himmel

Лиллиан Бассман и Поль Химмель, 1938 год

Поль, как и Лиллиан, был из семьи украинских иммигрантов. Его родители открыли первый в Америке вегетарианский ресторан, а спустя год к ним на работу устроилась мать Лиллиан. Так что познакомились они еще детьми, Полю было девять лет, а Лиллиан – шесть.

Когда ей было всего пятнадцать они начали жить вместе. В 1935 году, когда Лиллиан исполнилось восемнадцать они официально поженились.

Paul Himmel and Lillian BassmanПоль с семнадцати лет увлекался фотографией как хобби, но получил образование в области психологии и преподавал биологию.

Бруклинский мост, 1943 год (фото Поля Химмеля)

В 30 лет он бросает преподавание и уходит в фотографию профессионально, работает для Vogue. Конечно, они и до этого совместно с Лиллиан много фотографировали для себя, а в эти годы они еще и учатся вместе в школе того самого Алексея Бродовича на курсе графического дизайна. Лиллиан начинает свою карьеру в Harper`s Bazaar и через несколько лет Поль под её патронажем осуществляет свою первую съемку для этого журнала. В последствии он станет одним из немногих фотографов снимающих одновременно для двух легендарных журналов – Vogue и Harper`s Bazaar.

В 1951 году Лиллиан и Поль открывают свою первую личную студию. В этом же году, в 34 года Лиллиан родила сына – Эрика. А спустя два года дочь Лиззи.

К середине 50-х Поль Химмель разочарован тем что профессиональная фотография отдаляется от журналистики в сторону коммерции и начинает больше уделять времени личным проектам. Появляются серии фото с артистами балета, цирка, боксерами. Нельзя не заметить, что много работая вместе, они оказывают огромное влияние на работы друг друга.

Балет “Лебединое озеро”, 1951-52 год (фото Поля Химмеля)

Обнаженная на белом фоне, 1957 год (фото Поля Химмеля)

1950 год (фото Поля Химмеля)

(фото Поля Химмеля)

В 60-е годы они вместе с Лиллиан постепенно отказываются от коммерческой фотографии. Поль возвращается к психотерапии, хоть и фотографирует для себя, Лиллиан работает над личными фото-проектами, а к 65 годам еще и начинает успешно выпускать модную одежду под собственной маркой.

И только в 2003 году, уже после того как произошло второе открытие и переосмысление старых работ Лиллиан, после того как вновь вспомнили про Поля и с успехом прошли его выставки и были выпущены книги, когда ей уже 86, а ему 89 проходит их первая совместная выставка в Мюнхене в галерее f5.6.

Лиллиан Бассман и Поль Химмель, 2003 год, (фото Karin Kohlberg)

Когда Поль в 2009 году умер, они были женаты уже более 73 лет. Лиллиан умерла три года спустя.

via

Лиллиан Бассман

Что-то много было постов про войну в последнее время. От разрушения переходим к созиданию.

Лиллиан Бассман, фотограф (1917 – 2012)

Лиллиан Бассман около 20 лет проработала для “Junior Bazaar” и “Harper’s Bazaar”, создав свой уникальный стиль, совершенно не похожий на классические изображения в модных журналах.

Лиллиан, дочь украинских иммигрантов, родилась в Нью Йорке, выучилась на дизайнера тканей и работала ассистентом художника-монументалиста. После того как окончила курс по фешн-иллюстрации в институте Пратта в Бруклине, показала свои работы легендарному арт-директору “Harper’s Bazaar” Алексею Бродовичу (про него трампай еще расскажет отдельно). Бродовича впечатлило увиденное и он взял  Лиллиан в свои ученики, у которого она начала изучать графический дизайн. Но, вскоре, Лиллиан вынуждена была уехать, чтобы зарабатывать себе на жизнь. В Elizabeth Arden её взяли помощником арт-директора, где она и работала пока Бродович не переманил Лиллиан обратно.

Лиллиан Бассман (фото Поля Химмеля)

В 29 лет Лиллиан Бассман начинает заниматься фотографией. Вначале её печатают в “Junior Bazaar”, а с 1949 и по 1965 она очень плотно работает уже для “Harper’s Bazaar”. То что она делает это художественные работы, совершенно непривычные для глянца.

Georgia Hamilton, Harper´s Bazaar, 1956

 

Barbara Mullen, Paris, Harper´s Bazaar, 1949

Lisa Fonssagrives, NY, Harper´s Bazaar, 1957

Black And White Coat, Studio Test, New York, 1950

Кстати, Бассман одна из первых раздевает модель до белья, что для того времени было очень смелым шагом.

1951 год

К 1969 году Лиллиан говорит, что устала от индустрии моды и перестает снимать для журналов и рекламы, более того, засовывает почти все негативы за эти годы в какую-то сумку и отправляет в сарай, где благополучно забывает про них. Около 20 лет они считаются утерянными.

Все эти годы она занимается фотографией для себя, пока гостивший у неё историк моды Мартин Харрисон случайно не находит те самые негативы. Она по-новому смотрит на свои старые работы и начинает их перерабатывать и перепечатывать на новый лад. Так, в начале 90-х годов, когда Лиллиан уже за 70 интерпретированные по-новому фотографии завоевывают новые толпы поклонников. Лиллиан Бассман второй раз в жизни становится знаменитым фотографом. Проводятся выставки в музеях и галереях, печатаются книги. Лиллиан, не смотря на возраст изучает фотошоп и новые технологии. В 1996 году The New York Times Magazine поручает ей съемку для открытия показа коллекции от кутюр в Париже.

Anneliese Seubert, NY Times Magazine, 1997

Anneliese Seubert, NY Times Magazine, 1997

Anneliese Seubert, Paris, NY Times Magazine, 1996

Свою последнюю фешн-съемку Лиллиан Бассман проводит в 2004 году, в возрасте 87 лет для немецкого Vogue.

Совершенно очевидно что с рассказом надо бы закругляться, но ничего не выйдет. Есть еще вторая сюжетная линия без которой никак не обойтись рассказывая про жизнь Лиллиан Бассман. И это, конечно же, рассказ про её личную жизнь.

И завтра этот рассказ будет.

Оставайтесь с трампаем.

фото

Кристофер Ли, он же Граф Дракула, он же Саруман

Сэр Кристофер Фрэнк Карандини Ли (англ. Christopher Frank Carandini Lee), английский актер и певец

 

  • Родился 27 мая 1922 года, первая роль в жизни и первая же злодейская (карлик Румпельштильцхен в одноименной школьной постановке) сыграна в 1931 году
  • Мать, маркиза Эстель Мария Карандини де Сарзано, признанная красавица периода Эдвардианства, была моделью для картин и скульптур многих великих художников и скульпторов той эпохи, также среди его предков — императоры Карл Великий и Фридрих Барбаросса
  • В 1939 году вызвался воевать добровольцем в советско-финской войне на стороне финнов, где пробыл две недели и участия в боевых действиях не принимал
  • Во время Второй мировой войны служил в Королевских ВВС, получив звание лейтенанта. После войны служил в британской разведке.
  • Сыграл в более чем 230 фильмах, из них 69 – фильмы ужасов, 11 раз играл Графа Дракулу
  • В 1958 году Ли снялся в фильме «Коридоры крови» вместе с Борисом Карлоффом
  • Единственный из съемочной группы “Властелин колец: Братство кольца” был лично знаком с Дж. Р. Р. Толкином, каждый год с момента первой публикации, перечитывает его трилогию «Властелин колец»
  • Принимал участие в записи альбома “The Lord of the Rings: Songs and Poems by J. R. R. Tolkien”; для Tolkien Ensemble записал несколько песен и озвучил роли Древоборода, Теодена и несколько других на альбоме «At Dawn in Rivendell»; принимал участие в мировом туре Tolkien Ensemble и Говарда Шора.
  • В 2006 году, в возрасте 84 лет, выпустил свой сольный альбом под названием Revelation, разошедшийся платиновым тиражом. А в 2013 году вышел уже третий сольный альбом «Charlemagne: The Omens of Death»
  • Хорошо владеет четырьмя языками и еще с тремя “ладит” (в том числе и с русским)
  • Посвящен в рыцари Британской империи, Командор Ордена Британской Империи

via  via

Инэмури

Инэму́ри (яп. 居眠り, «присутствовать и спать») — практика дневного сна на работе, в общественном транспорте и других общественных местах. Согласно японским традициям инэмури не возбраняется, а, напротив, поощряется обществом, являясь признаком того, что человек мало спит, так как очень много работает. Исключением являются лишь случаи, угрожающие общественной безопасности.

Инэмури

Правила инэмури:

- Сон во время инэмури должен демонстрировать социальную вовлечённость, иными словами человек может спать стоя в автобусе, сидя на совещании в кресле так, чтобы внешне создавалось впечатление его участия в происходящем действии.

- Во время инэмури большое значение имеет социальный статус. Так, если подчинённый спит на глазах у своего начальника, то это неприемлемо, если же начальник спит на глазах у своих подчинённых, то в этом нет ничего возбранительного.

via

“Уверяю Вас, что Муха венчалась в Загсе”

Из дневников К. И. Чуковского:

1 августа 1925 г. Был вчера в городе, по вызову Клячко. Оказывается, что в Гублите запретили «Муху Цокотуху». «Тараканище» висел на волоске — отстояли. Но «Муху» отстоять не удалось. Итак, мое наиболее веселое, наиболее музыкальное, наиболее удачное произведение уничтожается только потому, что в нем упомянуты именины!! Тов. Быстрова, очень приятным голосом, объяснила мне, что комарик — переодетый принц, а Муха — принцесса. Это рассердило даже меня. Этак можно и в Карле Марксе увидеть переодетого принца! Я спорил с нею целый час — но она стояла на своем. Пришел Клячко, он тоже нажал на Быстрову, она не сдвинулась ни на йоту и стала утверждать, что рисунки неприличны: комарик стоит слишком близко к мухе, и они флиртуют. Как будто найдется ребенок, который до такой степени развратен, что близость мухи к комару вызовет у него фривольные мысли!

<…>Итак, мой «Крокодил» запрещен, «Муха Цокотуха» запрещена, «Тараканище» не сегодня завтра будет запрещен<…>

Корней Иванович Чуковский Муха-Цокотуха

6 августа 1925 г. <…>На днях отправил Острецову такое письмо — по поводу «Мухиной Свадьбы»:

 «В Гублите мне сказали, что муха есть переодетая принцесса, а комар — переодетый принц!! Надеюсь, это было сказано в шутку, т. к. никаких оснований для подобного подозрения нет. Этак можно сказать, что «Крокодил» переодетый Чемберлен, а «Мойдодыр» — переодетый Милюков.

Кроме того, мне сказали, что Муха на картинке стоит слишком близко к комарику и улыбается слишком кокетливо! Может быть, это и так (рисунки вообще препротивные!) но, к счастью, трехлетним детям кокетливые улыбки не опасны.

Возражают против слова свадьба. Это возражение серьезнее. Но уверяю Вас, что Муха венчалась в Загсе. Ведь и при гражданском браке бывает свадьба. А что такое свадьба для ребенка? Это пряники, музыка, танцы. Никакому ребенку фривольных мыслей свадьба не внушает.

А если вообще вы хотите искать в моей книге переодетых людей, кто же Вам мешает признать паука переодетым буржуем. «Гнусный паук — символ нэпа». Это будет столь же произвольно, но я возражать не стану.

<…>Я хотел бы, чтобы на эту книгу смотрели проще: паук злой и жестокий, хотел поработить беззащитную муху и непременно погубил бы ее, если бы не герой комар, к-рый защитил беззащитную. Здесь возбуждается ненависть против злодея и деспота и привлекается сочувствие к угнетенным. Что же здесь вредного — даже с точки зрения тех педагогов, которые не понимают поэзии?

К. Чуковский».

1-е апреля 1928 г. <…>Самый страшный бой был по поводу «Мухи Цокотухи»: буржуазная книга, мещанство, варенье, купеческий быт, свадьба, именины, комарик одет гусаром… Но разрешили и «Муху» — хотя Прушицкая и написала особое мнение. Разрешили и «Мойдодыра». Но как дошли до «Чуда-дерева» — стоп. «Во многих семьях нет сапог,— сказал какой-то Шенкман,— а Чуковский так легкомысленно разрешает столь сложный социальный вопрос».

27 мая 1957г.<…> 30 марта праздновали мой юбилей. 75 лет!

<…> Юбилей мой удивил меня нежностью и лаской — количеством и качеством приветствий. Поздравляли меня — меня!!! — и Университет, и Институт Горького, и Академия наук — и «Крокодил», и «Знамя», и «Новый мир», и «Пушкинский дом», и сотни детских домов, школ, детских садов,— и я казался себе жуликом, не имеющим права на такую любовь. Конечно, я понимал, что это — похороны, но слишком уж пышные, по 1-му разряду. Все в Союзе писателей думали, что меня будут чествовать по 3-му разряду (как и подобало), но столпилось столько народу (в Доме Литераторов), пришло столько делегаций, выступали такие люди (Федин, Леонов, Образцов, Всеволод Иванов и т. д.) — что вышли похороны 1-го разряда. В качестве честолюбивого покойника, я был очень счастлив и рад.

Второе событие: орден Ленина и его получение в Кремле — вместе с Никитой Хрущевым.

<…>Хрущев сказал: «наконец-то я вижу злодея, из-за которого я терплю столько мук. Мне приходится так часто читать вас своим внукам».

Золотые купола

Самый древний метод золочения куполов на Руси, называли жженое золото. Способ представляет собой прокаливание растворённого в ртути высокопробного золота, до полного испарения ртути. Мастера передают привет безумному шляпнику.

Исаакиевский собор строительствоВо время строительства Исаакиевского собора в Санкт-Петербурге, в 1838—1841 годах даже решили позаботися о работниках. И впервые в Российской империи применили шланговые противогазы. Они представляли собой стеклянные колпаки со шлангом, через который подавался воздух, однако помогло не очень. И от отравления, погибли 60 мастеров. По-видимому, забыли о защите кожи, через которую могут впитываться пары ртути высокой концентрации. 60 человек.